Онтологические разрывы: «иные миры» в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»

Ontological Ruptures: "Other Worlds" in F.M. Dostoevsky's Novel The Brothers Karamazov

Аннотация

В статье исследуется феномен «онтологических разрывов», свидетельствующих о смене реалистического нарратива фантастическим, указывающим на предельные состояния сознания героев в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». Рассмотрены два типа онтологических разрывов: экстатически-чудодейственная фантастика сна Алеши Карамазова («Кана Галилейская») и интеллектуально-кошмарная фантастика диалога Ивана с чёртом («Кошмар Ивана Фёдоровича»). На основании анализа маркерных признаков «иного» мира, пространственных метаморфоз, символа луковки делается вывод о сущностном различии онтологической природы этих миров: благодатный сон Алеши возникает из полноты любви и соборного опыта; кошмар Ивана — из экзистенциальной пустоты, эпистемологической неопределенности и расщепления сознания героя. Фантастическое у Достоевского функционирует не как самоценный вымысел, а как инструмент фиксации невыразимого опыта, трансформирующего мировоззренческий конфликт в онтологический, переводящего внутренний мир героя на язык зримого пространства, фантастического и воспринимаемого как реальное, порожденного сознанием и вобравшим его в себя.

This article examines the phenomenon of “ontological ruptures” in F.M. Dostoevsky’s novel The Brothers Karamazov, which mark the transition from realistic narrative to the fantastic, pointing to the extreme states of the characters’ consciousness. Two types of ruptures are considered: the ecstatic, miracle-working fantasy of Alyosha Karamazov’s dream (“Cana of Galilee”) and the intellectual, nightmare-like fantasy of Ivan’s dialogue with the devil (“The Nightmare of Ivan Fyodorovich”). Based on an analysis of the markers of the “other” world, spatial metamorphoses, and symbolism, the author concludes that there is an essential difference in the ontological nature of these worlds: Alyosha’s grace-filled dream arises from the fullness of love and conciliar experience; Ivan’s nightmare arises from existential emptiness, epistemological uncertainty, and the fragmentation of the hero’s consciousness. The fantastic in Dostoevsky functions not as self-sufficient fiction, but as an instrument for capturing inexpressible experience, transforming ideological conflict into ontological conflict, translating the hero’s inner world into the language of visible space — the fantastic, perceived as real, born of consciousness and having absorbed it.